Русский бытовой романс

Бытовой жанр, простите за тавтологию, живет в быту и уходит вместе с бытовой обстановкой, его породившей. Невозможно представить себе возрождение, скажем, ригодона или канта-вивата: в современном быту нет условий для их существования. Такие жанры могут появляться в современной музыке лишь как стилизации, предназначенные для концертного исполнения, но не как бытовые жанры.

Русский бытовой романс исчез (или, по крайней мере, ушел в глухое подполье) тогда, когда по причинам слишком различным и сложным, чтобы о них здесь говорить, исчезли те жизненные уеловия, в которых воспевалась «утопия интимности» – домашний уголок, прилежно убранный цветами. Исчез бытовой романс не бесследно. Не говоря уже о воздействии его интонаций на симфоническую и камерную музыку, он оставил заметный след в отечественной бытовой музыке первой половины XX века, причем в самых разных ее пластах – от столь уважаемого, как массовая лирическая песня, до столь презренного, как блатной фольклор. Но то все же был след жанра, а не сам жанр.

Мимоходом касаясь здесь сложной темы, заслуживающей особого разговора, скажу лишь, что пафос коллективизма, определявший главную направленность советской культуры 1920-30-х годов, естественным образом противоречил жанру, всецело занятому диалогом между «я» и «ты» и не допускающему в этот диалог никаких других героев. Поэтической лирике тех лет романсовая интонация была в основном чужда, и романс (в музыке – жанр вторичный, производный от поэзии) потерял свой «источник питания». Военные годы, «сороковые, роковые», обострили в повседневной жизни те эмоциональные ситуации, что издавна привлекали романс (мимолетные встречи и долгие разлуки, внезапные повороты судьбы и пр.), и в поэзии тех лет произошел романсовый всплеск, проницательно отмеченный в работе М. С. Петровского. Это закономерно привело ряд песен военных лет на грань бытового романса («В лесу прифронтовом» М. Блантера, «Землянка» К. Листова и многие другие).