Панельно-блочная многоэтажка

Все это потому, считает Г. Р. Масловский, на чью статью я буду здесь опираться, что режиссеру «не столь важно, когда это происходило,- просто в некие прошлые времена». Однако на той же странице читаем: «Время в «Жестоком романсе» сдвинуто и приближено к нашему дню».

Представьте, я и с тем и с другим согласен, но во избежание противоречия выразился бы так: в фильме наше время загримировано под прошлое, да так, что грим при желании можно разглядеть. Видно, что черная труба, наспех пристроенная к экскурсионному теплоходу, еле на нем держится, виднеется сквозь дыры забора у дома Карандышева панельно-блочная многоэтажка, и, кажется, не по торцовой мостовой, а по асфальту катит бричка с цыганами.

Впрочем, все это в глаза отнюдь не бросается, можно и не заметить, а заметив, подумать, что режиссер не заметил. Такой, знаете, небрежный режиссер. И такой, знаете, наивный: и впрямь полагает, что блестящий барин Паратов, пригласив потомственную дворянку Ларису Огудалову на прогулку по Волге, мог предложить ей постоять вместо матроса за штурвалом, как современный молодой человек может посадить свою девушку за руль «Жигулей»! И такой простодушный: рассчитывает, что зритель будет послушно созерцать Паратова, Огудалову-старшую, Карандышева и Кнурова, а не Никиту Михалкова, Алису Фрейндлих, Андрея Мягкова и Алексея Петренко!

Нет, что-то я не верю в простодушие Рязанова, как и «не верю увереньям» его, что у него музыкального слуха нет.

А верю я двум гитарам. (Подчеркиваю: не одной, а двум, и не потому, что они вдвоем громче, а потому, что именно «две гитары, зазвенев, жалобно заныли», а дальше – см. эпиграф.)