Надгробное слово

Да, много эпизодов выпало, многое спрессовано, другая концовка – никакого Тома Сойера с его приключениями; веселых сцен мало, со страшных сорван таинственно-романтический флер, они просто страшны, а главное – интонация киноповествования явно не та, что в романе. Не глазами Гека показана в фильме Америка 1840-х годов, не наивным взглядом мальчишки, остро примечающего все детали, но способного, например, поверить, что это и впрямь пьянчужка в цирке выскочил из публики на арену, оседлал вдруг мчащуюся лошадь и, стоя на ней, начал выделывать антраша и кульбиты, а не цирковой артист демонстрирует свой номер. Нет, все, что возникает на экране, увидено глазами человека, твердо знающего, что есть что и кто чего стоит.

«Надгробное слово было хорошее, только уж очень длинное и сКучное»,- говорит Гек у Марка Твена. Данелия лишь на миг пожжет нам проповедника, даст услышать обрывок его фразы, и мы сразу поймем, что проповедь и длинная и скучная, а вот назвать ее хорошей нам и в голову не придет.

Словом, если в романе автор все время прячется за героя, то Данелия в фильме говорит своим голосом, и мы легко узнаём его привычную интонацию – то гротескно-буффонную, то беспощадно-жесткую, то поэтически-туманную, то мягко-сочувственную.

И все-таки я собираюсь решительно стать на сторону тех, кто считает, что в фильме роман не совсем пропал и даже далеко не совсем, и предложить им два довода, кажется еще не использованных или, во всяком случае, не в полной мере использованных.