Герой брамсовской симфонии

По счастью, Петров, как утверждает Данелия, «никогда не пишет то, о чем его просишь». Композитор, кажется, предпочитает писать не столько ту музыку, какую просит режиссер, сколько ту какую просит фильм. Фильм же действительно просил от музыки примерно той же смуты, что царила в душе героя брамсовской симфонии, но представлял при этом совсем другого героя не мужественного романтика, готового бросить вызов небесам и погружающегося в тягостное оцепенение под влиянием сил роковых и таинственных, а рядового вузовского преподавателя, предел смелости которого – не подать руки сподличавшему сослуживцу; скромного филолога-переводчика, пребывающего в неизбывной тоске от опостылевших заседаний кафедры, от вечных неувязок с издательствами, от ежеутренних спортивных пробежек с зарубежным коллегой и неотвратимых застолий с соседом по лестничной клетке, а главное, от необходимости (и одновременно невозможности) осуществить наконец выбор между женой и любимой женщиной. Словом, философическая возвышенность, свойственная облику героя симфонии, вряд ли подошла бы герою фильма при несомненном сходстве их душевных состояний: оба они переживают драму недостижимости, казалось бы, совсем близкого счастья, только вот масштабы их личностей слишком уж разнятся, как, впрочем, и условия, в которых разворачиваются их драмы.

Думается, композитор точно оценил эту разность и, отталкиваясь от указанного режиссером образца, транспонировал романтический музыкальный образ ровно на столько тонов «ниже», чтобы он попал в унисон с фильмом, подчеркивающим и в герое, и в сюжете не исключительность, а обыденность, притом сегодняшнюю, хорошо знакомую залу.