Гармонический ход

Ход F – Е кажется знакомым слуху, привыкшему к старинному романсу, потому что в обратной последовательности воспроизводит типично романсовый прерванный оборот, часто встречающийся в кульминациях минорных романсов (например, V-VI в ля миноре).

Ход F – Е кажется знакомым слуху, привыкшему к тональной симфонической музыке XX века, поскольку в обратной последовательности воспроизводит типично прокофьевский каданс – разрешение вводнотонового трезвучия на седьмой ступени в тоническое.

Ход F – Е кажется знакомым слуху, привыкшему к современной эстрадной музыке, поскольку лишь на полтона разнится с типичнейшим оборотом рок-музыки: например, F – Es.

При всем этом гармонический ход Т – V/III – И7 в качестве начала романса если и не абсолютно нов (буду благодарен за указание прецедента), то, во всяком случае, далек от намека на банальность.

Если эти гипотезы верны, то перед нами убедительный пример появления «знакомых незнакомцев»: оригинальное звучание создается из нового сочетания старых элементов. Причем создается характерным для музыки Петрова образом: во-первых, на авансцену выходит узнаваемость, а новизна скромно прячется за кулисы; во-вторых, узнаваемость обеспечена разным категориям слушателей. И это лишь одно из многочисленных свидетельств того, что музыка Петрова направлена в самое средоточие современного слухового сознания, в ту зону массового музыкального восприятия, где пересекаются слуховые впечатления и вкусы разных социальных групп. Потому, кстати, и популярность ее не есть результат потакания невзыскательному слуху, а честно заработанная награда за обращение ко всем во всеоружии композиторской техники.

Но вернемся к «Романсу о романсе». Не надо объяснять, ради чего композитор заставляет наш слух скользить между музыкой прошлого и нынешнего столетий: достаточно вспомнить фильм «Жестокий романс» или перечитать текст Б. Ахмадулиной. «Старинным шитьем» вышито нечто новое, и на вопрос Аполлона Григорьева: «Сердцу памятный напев – милый, это ты ли?» -романс Андрея Петрова вправе ответить словами Сергея Есенина: «Да и я,  конечно,  стал не  прежний».