Формульная интонация

Впрочем, один способ подсказан, и новым его никак не назовешь. Расслышать эту подсказку можно, еще не вникнув в сюжет, в мелодии песни. Она впервые звучит в увертюре (у трех труб в контрапункте со скрипками, играющими лейттему), затем, как это часто бывает у Рязанова, незаметно вводится в кадр (ресторанный пианист Шурик в глубине кадра репетирует будущее исполнение песни), затем в полный голос исполняется вечером в ресторане и, наконец, в финале звучит снова за кадром в превосходном исполнении Людмилы Гурченко, превосходно играющей Веру. И в этой яростной, куда-то рвущейся мелодии (в сопровождении не менее яростного рок-ансамбля) на кульминации возникает формульная интонация русского бытового романса:

Как переменить жизнь? И музыка и сюжет указывают лишь одну возможность – полюбить.

«Вокзал для двоих» – ближайший подступ к воплощению на экране той романсовой утопии, какую представил Рязанов в следующем (на мой взгляд, куда более удачном) своем фильме, точно озаглавленном «Жестокий романс».

Но определенная невнятность пафоса «Вокзала» (или, по крайней мере, то, что мне показалось невнятностью) отразилась в музыкальном пласте картины. Об удачах этой музыки – увертюре, вокзальном марше и лейттеме – я уже говорил. Теперь о неудачах.

Понятно, что путь Рябинина от пианиста до шныря связан с путешествием лейттемы от фортепиано к аккордеону. Но не слишком ли понятно?

Согласно сценарию, Платон в ресторане играет для Веры ноктюрн Шопена. Фильм от этого отказывается, и правильно делает: ноктюрн Шопена в ресторане города Заступинска звучал бы либо пошло, либо смешно, а эпизоду требовалась серьезная лирика, эксцентрически остраненная, правда, репликой Веры.