Четыре романса

Однако есть у меня право говорить о том, что я услышал в музыке рязановского фильма. А услышал я вот что: четыре романса, драматургически точно расставленные («Романс о романсе» -. программный эпиграф, «Под лаской плюшевого пледа» – рождение любви, «Любовь – волшебная страна» – тоска любви, «А напоследок я скажу», настоящий жестокий романс,- гибель любви), образуют четыре угла дома, в котором живет героиня фильма, а две гитары (конечно, еще скрипки и виолончель, но главным образом две гитары), звуча за кадром и напоминая то один романс, то другой (причем они знают, какой где напомнить), своим ложноста-ринным, а на самом деле совершенно современным и при этом покоряюще чистым звучанием возводят стены этого дома, отделяющие героиню фильма (не пьесы!) от всего остального. И зовется этот дом, по М. С. Петровскому, «романсовой утопией», что значит «интимная утопия (или утопия интимности) в официализи-рованном мире». Мир же этот представлен маршем и вальсом, в которых кривозеркально отражены интонации романсов.

В фильме только одна героиня и живет в романсовой утопии, а хотят попасть в эту утопию все: посмотрите, как просветляются лица и Кнурова и Вожеватова при пении Ларисой последнего (но не второго – ср. во введении о «сибирском коте») романса. Попадает же в эту утопию – временным и роковым гостем – только Паратов, и только потому (в фильме! на звуковой дорожке! не в пьесе! не на экране!), что он песню поет. И начинается типичный для романсового мира диалог – не тот, что в сценарии, а тот, что за кадром, две гитары играют то песню Паратова, то что-нибудь из романсов Ларисы. Прислушайтесь к этому диалогу. Когда в кадре крупным планом Паратов, а гитары за кадром звенят: «Я, словно бабочка к огню, тянулась так неудержимо», то это (простите уж за разъяснение) значит, что видим мы блестящего барина глазами влюбленной в него Ларисы.