Черно-белые кадры кошмара

Гек спляшет под регтайм лихой взрослый танец (о нем я уже говорил во введении), а как-то раз даже решит донести на Джима и поплывет в тумане на лодке к тем людям, что на таких пароходах раскатывают (не гореть же в аду из-за беглого негра!), да одумается и – под тот же напев саксофона – вернется обратно на плот, где, как говорит он в романе, «чувствуешь себя и свободно, и легко, и удобно».

Но если Геку, удравшему от вдовы, больше райскую музыку шкатулки слушать не доведется, то нас-то заставят услышать ее еще не раз, и в странных обстоятельствах.

Черно-белые кадры кошмара бревенчатой хижины, в которой папаша Гека в пьяном безумии с ножом гоняется за сыном, идут, представьте, под то же обаятельное звучание.

Встречает Гек, воруя курицу, очень красивого, изысканно одетого мальчика с очень красивым двуствольным ружьем в руках; они приветливо беседуют и приветливо прощаются, а через минуту мальчик – участник и жертва кровной вражды двух кланов – Уже лежит мертвый в красиво колосящейся пшенице, а где-то вдали красиво звенят молоточки шкатулки.

Или напиваются до скотского состояния король с герцогом на Плоту, и омерзительно свешивается король за борт, а за кадром опять шкатулка.

Или же уморительно смешные похоронных дел мастера играют в четыре руки на хриплой фисгармонии и гнусавят над усопшим квакерский псалом, очень похожий на настоящий, а прислушаться – та же шкатулка.

А однажды присоединится эта музыкальная игрушка к совсем другой музыке – к той, что впервые возникает в довольно безобидном эпизоде: на экране – петушиный бой, клюют бойцы друг друга, наскакивают, а гитара за кадром (на струнах, плотно прижатых к грифу) не вызванивает, а сухо выщелкивает без конца один и тот же судорожно-задыхающийся мотив: