Часть той же тайны

Другая часть той же тайны (не говоря, конечно, о «тайне тайн» – о таланте) коренится, видимо, в уже упоминавшейся неразрывности киномузыки Андрея Петрова с временем, ее породившим, и с жизнью, в которой она звучит – как на экране, так и в отрыве от него. Не всей полнотой, а лишь теми слоями, что окутывают житейскую повседневность, отразилась эмоциональная атмосфера наших дней в опирающейся на бытовые жанры киномузыке Петрова. Отдавая предпочтение среди бытовых жанров – легким, музыка эта, как мне кажется, особо охотно и предельно точно запечатлевает в звучании эмоционально-психологический фон тех моментов жизни, когда радость человека неподдельна, улыбка непроизвольна, смех беззлобен и негорек, печаль светла, жалоба небезнадежна, усталость небезысходна. В этой музыке, не скрывающей своего пристрастия к интонациям, родившимся – давно или недавно – из «гула жизни», можно, думается, услышать понимание простых житейских истин, непоказное и ненавязчивое сочувствие человеку, причем не тому, абстрактному, что с большой буквы, а вот этому, конкретному, что стоит сейчас на трамвайной остановке. Смеясь или грустя вместе с ним, музыка эта его ободряет и утешает, и доверие его к ней закономерно.

Почти сто лет назад знаменитый венский критик Эдуард Ганслик сказал, что примечательность вальсов Иоганна Штрауса не только в их беспримерной популярности, но и в том, что они обрели «значение цитаты, девиза для всего, что в жизни Вены связывалось с красотой, любовью и весельем».

Мне кажется, что многие образцы киномузыки Андрея Петрова имеют шанс обрести (а некоторые уже обрели) значение такого рода звучащей цитаты из наших здесь и сейчас, значение музыкального девиза для всего, что в нашей повседневной жизни за последнюю четверть века было доброго, радующего, обнадеживающего, а вместе с тем и смешного, нелепого, подчас разочаровывающего, иногда очень даже грустного, но все же не настолько, чтобы нам не захотелось об этом вспоминать.