Безысходность внутренней тревоги

В музыке Петрова можно уловить ту же безысходность внутренней тревоги, что и в брамсовском Интермеццо, только звучит она, метафорически говоря, в совсем другой тональности (кстати, если не метафорически, то в том же брамсовском до миноре): если за подавленными стенаниями тягучих брам-совских виолончелей, привлекших внимание Данелия, скрывается необычайная мощь духа и воли, то от скромных и вполне современно-песенных жалоб гитары в фонограмме фильма веет обыденной душевной усталостью, вечной озабоченностью постоянного неудачника, каким, собственно, и является герой фильма – человек, наделенный интеллектом, деликатностью, сердечной отзывчивостью, но отнюдь не отягощенный ни духовным величием, ни волевой твердостью.

Сходным образом изменилась и другая предложенная режиссером модель звучания. Не зря, конечно, Данелия ставил Петрову пластинки старинной английской музыки: еще до того, как вступит меланхолический напев гитары, на фоне странного мельканья на экране цветовых пятен зазвенит клавесин, механически-

ровным и как будто бесконечным потоком будут струиться по его клавишам мотивы, очень напоминающие излюбленные интонации эпохи барокко. Но ручаюсь: ни о доброй старой Англии, ни о каких-нибудь там париках, фижмах и робронах зритель не подумает. Фигурально говоря, с первой ноты (а не фигурально – с третьей) слух уловит, что перед ним не музыка барокко, а музыка «под барокко» – с отчетливым налетом современной аранжировки.

Если Данелия и впрямь хотел с помощью старинных звучаний увести зрителя из наших «здесь и сейчас» на просторы вечных

проблем человеческого бытия, то, думается, это задание музыка не выполнила.